Александр Скидан
"Извлечь поэзию из ее же обломков"

Современные русские поэты о своих и чужих стихах, новой акустике и "литературном сегодня"

Александр Скидан — поэт, эссеист, критик, переводчик. Автор книг стихов Делириум (1993), В повторном чтении (1998), Красное смещение (2005), а также сборников статей и эссе Критическая масса (1995) и Сопротивление поэзии (2001). Лауреат премии Фестиваля малой прозы имени Тургенева (1998). Живет в Петербурге.

Утверждают, что сегодня стихи, перестав собирать стада на стадионах и жировать на потиражных, стали уделом бедной интеллектуальной элиты, делом камерным и интимным. Так ли это, по-вашему?
Я не застал “стадионов” и никогда не рассматривал поэзию как профессию или средство заработка. Напротив, всегда ориентировался на довольно узкий круг — сначала друзей и знакомых, позднее — людей, связанных с ленинградским андеграундом и самиздатом, для которых даже относительно широкая (смешно сказать) известность Кривулина казалась подозрительной. Поэтому для меня, по существу, мало что изменилось. Если же попытаться посмотреть на ситуацию не лирически-субъективно, а в холодном высшем смысле, то в последнее время интерес к поэзии в нашем отечестве медленно, но неуклонно растет. Это связано, в свою очередь, с медленным, но верным экономическим ростом (“стабилизацией”). Так, у стабильно занятых в нематериальном труде появился стабильный излишек более или менее стабильных денег (и, соответственно, времени); вновь стало ликвидным высокопоставленное образование, в том числе гуманитарное; книгоиздание превратилось в доходное производство, в нем возникли ниши и для поэтического промысла (серий); в Москве и отчасти Питере успешно функционирует такая форма активной социализации через поэзию, как сеть книжных магазинов тире литературных клубов; появились новые поэтические премии (иные с весьма солидным денежным квипрокво) и новые фестивали; среди молодого поколения стабилизировался слэм, который может показаться кому-то профанным явлением, но его социально-адаптационный эффект невозможно отрицать. Все это возвращает занятиям поэзией если не былой, то все же некоторый антураж. С другой стороны, у экономической стабилизации есть своя политическая изнанка, так что шансы поэзии снова стать “горячей” культурной точкой, очагом фронды и внутренней эмансипации, и тут, как ни крути, повышаются.
Истинные стихи, “настоящая поэзия” — что это для вас? Кто из полубогов повлиял на ваше словоощущение и хищность глазомера?
В детстве и отрочестве моими богами (без всяких полу-) были Лермонтов, Есенин и Блок. Потом, лет в пятнадцать, пришла очередь Пастернака и Маяковского, “Облако в штанах” и “Флейту-позвоночник” я мог цитировать наизусть часами. Примерно тогда же я открыл Аполлинера, единственного модерниста-иностранца в библиотеке родителей. “Зона” сразила меня наповал. И еще “Каллиграммы”, свободные стихи с их внезапной рифмой, с “плавающим” ритмом. То был первый, как я теперь понимаю, еще неосознанный толчок к моим позднейшим поискам “открытой” формы. Кроме того, в этом томике 1967 года издания, в послесловии рассказывалось о Блэзе Сандраре, Малларме, дадаистах. Эти скупые сведения заронили во мне подспудный зуд, тягу к другим традициям, другим языкам. Горизонт распахнулся. Вторым толчком к вавилонскому смешению стал Роберт Лоуэлл в “Иностранке”, на которого я наткнулся в военно-морском госпитале во Владивостоке (там была, между прочим, отличная по служивым меркам библиотека). Чуждая, незнакомая, холодноватая интонация этих верлибров завораживала, странным образом резонируя с моим госпитальным одиночеством. Но настоящим потрясением стал, уже по возвращении в Ленинград, Элиот в переводах Андрея Сергеева, прежде всего “Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока”, “Бесплодная земля” и “Квартеты”. То было нечто большее, чем поэзия, сколь угодно “новая”. Боюсь, следы этого потрясения сказываются до сих пор, хотя потом были и другие, не менее мощные: Мандельштам, Вагинов, Рильке, Введенский. С последним, надо сказать, связан для меня жесточайший кризис. В самом начале 1990-х одно питерское издательство, позднее развалившееся, предложило нам с Дмитрием Голынко-Вольфсоном подготовить собрание сочинений Введенского. По молодости и наглости мы согласились. Получили доступ в рукописный отдел Публичной библиотеки. Это подвал не для слабонервных — там слышно, как губами шевелят мертвецы. До этого я читал Введенского только в фотокопиях с ардисовского издания, а тут держал в руках слепые машинописные страницы с его правкой и чувствовал, что земля уходит у меня из-под ног. Проект не состоялся (и слава богу), но с тех пор во мне поселилась какая-то немота. Я перечитывал Введенского, даже пытался писать о нем, но всякий раз испытывал один и тот же “потец” (“потец” поэзии, я хочу сказать). Из этого ступора меня вывел подоспевший вовремя в переводах Лапицкого Морис Бланшо.
далее (полный текст) во вложении

QuoteИстинные стихи, “настоящая поэзия”
Що-що, а цього я, наприклад, не люблю.

Хто визначає, які вірші "істинні", а які - ні?

По-моєму, тільки РИНОК. Що люди купують, що переписують і завчають напам"ять - тому й треба приділяти увагу. Мене, наприклад, старпери із спілки письменників, які і визначають "які стіхі істинні, а які ні" просто бісять. Старі отброски совкового планового менталітету.

Що потрібне людям, те й треба писати. А попит завжди визначить ринок. Ось і все що я скажу на цю тему.

Вовкодав, я украинец только на одну четверть, поэтому еле-еле осилил ваш текст ) пишите мне по-русски, пожалуйста )) буду очень признателен!

Но из того, что понял, могу сказать, что тоже не люблю, когда кто-то решает что и как писать, что считать стихами, а что нет. И, конечно, невозможно писать то, что необходимо обществу! Я - и есть часть этого общества, и то, что я вижу, что чувствую, то как я это вижу и чувствую, я и буду описывать в своем творчестве, это и будет моим истинным творчеством!

QuoteМене, наприклад, старпери із спілки письменників, які і визначають "які стіхі істинні, а які ні" просто бісять. Старі отброски совкового планового менталітету.
Факт...
І взагалі суспільні пріоритети не відрізняються вірністю постійності. Те, що сьогодні є сміттям, завтра може бути чимосьнадто цінним.

zorky, брата, интересная статья про поэзию. Вот это и есть "круто", а не всякие там Хаммеры, Мерины и Президент-Отели. Мне нравится. Заходи сюда почаще, здесь нормально. НЕ понимаешь по-украински? Есть и русские тексты. А потом, украинский язык красив, и понятен достаточно. Соприкоснись с украинской культурой, и ты откроешь для себя новый прекрасный мир. Главное, заходи, не сомневайся!!!

все больше и больше людей сейчас говорят,
что время "рифмачей" закончилось...что нету больше ритма и размера.
а будущее поэзии - за верлибром,и подобными ему стилями...
я бы тоже хотел уйти к свободной форме...освободиться.
но что делать,если даже во время обычного разговора у меня рифмуются слова?
может,все-таки не надо целиком отказываться от рифмы?

Та і писати без рими куди простіше... Так нецікаво!) Якщо тільки воно саме не "приходить" неримованим...

хорошо, интересно написано
но кроме поэтов, вряд ли кто-то дочитает до конца