Логин: Довгалюк Михаил
ФИО: Михаил
Дата рождения: 1987-05-20
Репутация: 2
Меня читают: Смотреть список
Город: Киев
Публикаций: 21
Коментариев: 42
Группа: Литераторы
Почта:

Без названия


Категория: Повести


Глава I

 

 

Как обычно, Федор Яковлевич Березин – отставной коллежский советник градоначальства города NN – проснулся в девять утра. Он мощно зевнул, почесал спину, затем, поправил пышные усы, надел утренний халат и направился в кабинет. Еще не успев отойти ото сна советник, время от времени, встряхивал головой, потирал запухшие глаза, которые лениво закрывались. По дороге он пытался завязать узел халата, но, так и не приноровившись, бросил это дело, оголяя помятую белую ночную рубашку. Перед завтраком Федор Яковлевич любил съесть гусиного паштету и выпить три- четыре чашки чаю, пропуская его через кусочек рафинаду. От чего, по его мнению, чай становился насыщенней и богаче. В кабинете, за долгие годы жизни горничной, его ожидал заваренный чай, свежевыпеченная булка, нарезанная поперек, и массивного размера блюдце. Содержимое, которого, имело вид и цвет не совсем приятный для глаз, но, судя по довольному лицу Березина, – этот нюанс считалось пустяком. Есть паштет было приятно. Он таял во рту и составлял отличный аккомпанемент сладковатому чаю. Паштет намазывался ножом на булку, иногда употреблялся просто – ложкой. Чертовка Агафья, умела угодить его высокоблагородию, за что не раз получала «даровые». Покончив с первым завтраком, Федор Яковлевич принялся методично измерять положение предметов, расположенных, по строгому указанию, в точных геометрических расстояниях. Например, комод располагался у левой стены в трех шагах от стола, который стоял в центре, и в четырех шагах от дивана. Рядом с ним сидело два больших кресла; стулья, работы знаменитого мастера, какого именно, Березин не говорил, покоились в четырех концах комнаты. Еще одно кресло стояло у письменного стола, повернутое от окна. Главным достоянием кабинета были книги и картина, с изображением полуобнаженной девушки восточного происхождения. Книги лежали на диване, столе, стульях, книжных полках, и даже на полу. Раскурив трубку, советник стал ходить по кабинету. Он щурил левый глаз, барабанил пальцами по столу, что-то напевал себе под нос. У окна он долго смотрел на улицу, раскисшую от дождя, кряхтел, покачивал головой и шел к следующему окну, где процедура в точности повторялась. Его могучее, упругое, слегка располневшее за выслугу лет тело при ходьбе поворачивалось всем корпусом. Сначала поворачивался носок левой ноги (в зависимости от выбранного направления - правый), за ним, одним движением, уходило все тело. Шея и голова, в этом хитро-мудром процессе, не участвовала. Левая рука держала чубук, а правая покоилась то на поясе, а то и за спиной. Со стороны этот человек мог напомнить медведя, так смешно ковылял он. Но в его осанке было что-то властное, жизненно твердое, а каждый шаг был пружинист. Эта глубокомысленная ходьба продолжалась примерно с час. Что в это время бродило в голове у отставного коллежского советника, не знал, наверное, и сам Господь. Из этого состояния  Федора Яковлевича вывела горничная.

- Ваше высокоблагородие…

            - Что тебе?  

            - Когда угодно вам отобедать?

            - Сейчас подай.

            Горничная откланялась и вышла, а Федор Яковлевич пошел к окну. Через десять минут в дверь кабинета легонько постучали. Опустив голову, в комнату вошел казачек. Его лицо было вымазано сажей, а грязными руками он то и дело утирал нос.  

            - Вам, велено передать. –  Его рука вымазана сажей, уличной грязью и бог знает чем, протягивала письмо Березину.

            Федор Яковлевич покосился на казачка.

- О, Господи! – простонал он – Да, сколько ж это можно терпеть, а Митька? Ну, что  ты ходишь как последняя собака. Ум у тебя есть? Учишь вас, учишь, а все бес толку. Эх, черт с тобой! -  Березин забрал письмо и сел на стул.

            - Что ты стоишь, олух?! У тебя дел других нет!

            - Никак нет! То есть, да! – вытянулся по струнке мальчишка. Федор Яковлевич рассмеялся.

            - Определить бы тебя на службу, дурака малого. Да где ж мне еще такого найти, а?! – на что казачек пожал плечами и улыбнулся во весь рот. Федор Яковлевич пристально посмотрел на мальчугана, и снова взялся за письмо. Закончив чтение, он  достал чистый лист, перьевую ручку и принялся писать.

            - Вот, Митька, отнесешь ответ. И что бы одна нога здесь, другая там. Ясно тебе, бестолочь? 

            - Будет исполнено. – буркнул Митька и выбежал из кабинета. «Все таки следует его пристроить в солдаты. – думал Федор Яковлевич, смачно затягиваясь трубкой. – Дисциплины-то в доме никакой». Отеческие наставление советник любил и при всяком удобном случае, а чаще и без него, не мог не применить на горничную, повара, казачка, управителя и всех прислуг, которые попадались на глаза.  Эта нравственная гигиена для Федора Яковлевича была такой же необходимой, как для управителя, в виду его должности, воровать и самоотверженно выслушивать брань. Нравственная чистота, по мнению Березина, возбуждалась руганью. «Только страх поддерживает в человеке то хорошее, что у него есть. Дайте ему свободу, и он непременно, без надлежащей дисциплины,  утеряет те остатки человечности, что так долго оберегаются нами. Да, господа, крик и ругань есть лишь инструменты поддержания этой человечности, а свобода годна для сентиментальных романов». - по-ученому выдавал он.  Толи в силу характера, толи в силу педагогического пристрастия, так или иначе, а ладить житейские дела, двумя-тремя советами, он считал своим долгом. Подчеркивая этот долг довольно краткими и выразительными по своему содержанию словами: бестолочь, мошенник, свиное рыло, олух, и  др., менее литературными выражениями.  В редкие минуты добродетель Березина могла перерасти в горячку, которая простым способом отражалась на лицах прислуги. Следует отметить, что педагогический экзорцизм, применяемый его высокоблагородием,  имел  должное влияние лишь в области “de la digression lyrique,[1] ”. В других областях педагогика давала маху. Чему, выше упомянутые лица, были очень довольны. Так, в раздумьях, Федор Яковлевич провел с четверть часа.

            - Агафья! Где тебя носит? Агафья!

- Ваше высокоблагородие… - появилась толстая румяная горничная

- Подай обед на двоих. Да, как полагается.

- Сию минуту… - поклонилась Агафья.

- И подай мне халат. – махнул рукой отставной коллежский советник.

Жил Березин уже пятый десяток лет. Он редко был болен, еще реже приглашал врачей. Жил так, чтобы не утомлять желудок, от чего и был постоянно румян. От природы  характера вспыльчивого, но отходчивого. Внешности Федор Яковлевич был средней: не безобразной, не особо привлекательной. Зато, большие карие глаза не единожды влюбляли в себя прекрасную половину. Очи юности – мечты. Седина уже успела тронуть волосы и совсем посеребрила бакенбарды, что придало Березину лишнюю солидность. Словом, был себе на уме.

Пока Федор Яковлевич облекался в свой длинный широкий шелковый халат с украшениями из тесьмы, в дверях кабинета показалось раскрасневшееся лицо казачка. Закончив туалет, Березин поманил его пальцем.

- Передать велели?

- Велели передать, что с позволения вашего, непременно будут, в точности к обеду.

Что-то вроде улыбки скользнуло по лицу советника и тут же исчезло. «Значит, придется подождать минут десять-пятнадцать» - заключил Федор Яковлевич.

- Митька, скажи Агафье, что бы пока не выносила обед, а только как пожалуют. Да, и умойся ты, наконец! – рявкнул он.

Митька, добрый малый, пробубнил что-то: «…одно и то же…», и вышел. Кстати, следует выразить свое восхищение умением Березина быть обходчивым с людьми разного положения. Кого-то жизнь вынесла на волне удач к своему Монмартру, а кого-то – придавила каменной плитой, сдвинуть которую, в непрекращающихся перипетиях, не хватало сил. Да и чертов случай, суливший многое, не подворачивался. И со всеми Березин мог обойтись, как подобает его высокоблагородию. Это умение, присущее всем чиновникам,  заключалось толи в силе своего превосходства, а толи – в предоставленном ранге. К тому же,  «обходительность» непомерно возрастала, когда на петлице, шейной ленте или груди красовался орден. О значимости такого элемента “le décor”[2] не стоит и писать.

Томится ожиданием, Федору Яковлевичу не пришлось; на сцену явился титулярный советник Николай Павлович Щупиков.

- Ба! Николай Павлович, вы я вижу человек «щупетильных» привычек.  – сказал Березин, благосклонно улыбаясь.

- Покорнейше Федор Яковлевич благодарю. Куда же нашему брату без привычек, в них-то сама соль. Как здоровье вашего высокоблагородия? Ведь не ровен час и всякий может занемочь, а погода у нас, в октябре, вы знаете какая. То ветер возьмется ни откуда, то дождь, а в былые времена и снегу насыплет. Тут уж нужно беречься. Я право, встревожился, ей-богу! Сегодня-то погодка ни к черту. 

- Благодарствую, Николай Павлович за беспокойство, я, слава богу,  не жалуюсь на здоровье. У меня Агафья такая мастерица на водку, как выпьешь рюмку, сразу же на ноги поставит. Да и чай с малиной – не велика премудрость, а вас прошу занять место.

- Ах, Федор Яковлевич, я, кажется, пришел не вовремя;

- Ничего, ничего милейший; у меня на все есть время. Митька, эй, Митька! Где ты, собака? – крикнул Березин, да так, что Щупиков, невольно отклонился в кресле. В кабинет вбежал испуганный Митька.

- Обед уже подали?

- Никак нет, ваше высокоблагородие. Вы же сами велели…

- Цыц! Значит, иди и подавай. Вот, Николай Павлович, до чего доходят дела без дисциплины. А в мои года всегда все было вовремя и к месту. – укоризненно подметил  коллежский советник. После этих слов Николай Павлович как-то сконфузился, пристыжено опустил глаза и стал смотреть на носки сапог. Сыграв злую шутку, Федор Яковлевич принял вид еще более величественный – чуть ли не носителя Ордена Св. апостола Андрея Первозванного.

 – “O tempora, o mores!”[3].

- Вы совершенно правы.  Как говорится “Tempora mutantur et nos mutamur in illis”.[4]

- Горькая правда, Николай Павлович. Только мы  уж ни как не изменимся. Мы, как  

говорится, «соль земли»; много ли нам осталось дорог исходит? Да и все чаще, хочется дома остаться, побыть одному, за порядком проследить, да уму разуму поучить. Нет, любезный Николай Павлович, уж если что-то и меняется, то только не мы. Не наши нравы. Мысли, мораль, еще в молодости подвержены сомнениям, но приходит время и все останавливается, как бы, достигается та высота, с которой вниз страшно смотреть. А что если мы взяли не ту вершину? Все в нас останется прежним, в силу все тех же привычек и пристрастий. Нам с вами осталось дожить свой век тихо-смирно. Конечно, воспоминания юности… Но в том и разница между юностью и благородной старостью, одна диктует сердцем, другая – умом… 

- Эк, как вы прекрасно сказали – перебил его Щупиков.

- Эх, Николай Павлович, а иной раз, откровенно сказать,  в жизни тихо как в могиле! Пройдешься, бывало, по улочкам нашим, в ноябре месяце, или выедешь по делам за город – тишина страшная. Так и замираешь на месте. Чувствуешь себя выброшенным из жизни. Тут уж как скрутит что- то в груди, да так сожмет за живое – никакого спасу нет. И кричишь кучеру гнать во всю, да так что бы свист в ушах, да слезы от холодного ветра. Но, куда уж нам так гнаться, да и зачем? Фу, ты пропасть какая, мы ж  не свиньи, что бы  всякой дрянью рот набивать. Довольствуемся-то малым – по вечерам в «вист-ик»,  по выходным – соберемся у нашего превосходительства Георгия Матвеевича, иногда – визиты, кое-какие сделаешь, так вот и живем. К чему же тогда перемены? Мы не столичный народ. Где уж нам!  Нет, Николай Павлович, сумбур приводит к расстройству желудка… Да ну его эти разговорчики, только аппетиту нагонят; может быть водки, Николай Павлович, а? Промерзли ведь.

- Благодарю, ваше высокоблагородие, я сегодня не пью.

- «Ох какая девка!». - подумал советник.– Ну, не извольте обижаться, а я не откажусь. – Тут же налил себе рюмку водки из графина и не отказался. После чего икнул, поправил указательным и большим пальцами усы, надул щеки и быстренько выпил еще одну.

- Ах, хороша! Вам бы стоило отведать. Это вам не заграничная гадость, а «нашенская», чистенькая, Агафьи моей работа и безо всяких там…– тут он пощелкал пальцами, подбирая нужные слова.

- Добавок. – помог ему Щупиков.

- Вот-вот, я и говорю. Знаете ли, люблю начинать дела с употребления. Что-то засиделись мы, Николай Павлович, там уж обед. К тому же «умные разговоры» вызывают у меня страшный аппетит. – рассмеялся он – Прошу пройти. Посмотрим, чем бог порадовал сегодня. Так сказать, поедим по-русски.

- Премного благодарен.

Для полноты описания жизни каждого человека, нормы приличия требуют, взбивать пыль на книжных полках его истории. Разумеется, биографии не всегда бывают красивыми и не всегда интересными, зато, если они почерпнуты из верных источников, – правдивыми. Поэтому, мне кажется, наш рассказ получился бы не совсем верным, не имей он нужных биографических сведений. Так что, пожалуй, начнем сначала.


                                                                                                                         Автор: Довгалюк Михаил ака Rigden

[1] de la digression lyrique – лирическое отступление

[2]le décor” – декор.

[3]O tempora, o mores!” – О времена, о нравы!

[4]Tempora mutantur et nos mutamur in illis” – Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

Автор: Довгалюк Михаил © | Дата публикации: 2010-03-31 | Просмотров: 1552 | Комментарии (0)
Эту страницу читали:
Гостей [51]  

Откуда приходят читатели?
Общее впечатление:
  • 0
 
Идея, сюжет, глубина:
  • 0
 
Реализация замысла:
  • 0
 
Язык и грамотность:
  • 0
 
Всего оценило: 0 пользователей
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии. Вам необходимо зарегистрироваться.

 

alt topavtor.info@yandex.ru