Сумеешь  ли  другу  в  ненастье  помочь,
как  стаей  вороньей  глубокая  ночь,
витает  и  гонит  спасителей  прочь,

съедая  ничтожные  души?
Грядущее,  будто  кромешный  туман,
что  нежит,  пугает  и  сводит  с  ума;

реальность  всё  чаще,  явлением  сна,

кричит  в  онемелые  уши.

И  ходишь  по  лезвиям  острых  ножей,
чужой,  одинокий,  безумный,  ничей,
не  знаешь  ни боли,  ни  доли  своей,

и  кажется  кровь  отовсюду.
И  пусть  это  как-то  похоже  на  явь,
не  думай,  дурманную  дозу  приняв, 
что  это  свобода  и  вечность  твоя,

и  ты  сам  пришёл  неоткуда.

Ты  где  бы  сам  ни  был,  идёт  за  тобой
невидимый  кто-то,  не  мёртв,  не  живой, 

что  цепко  хватает  костлявой  рукой

тебя  за  лоскутья  одежды;

и ты  под  гипнозом  незрячих  очей

опять  поддаешься  душою  своей,

как  прежде  безумец, один  и  ничей,

оставивший  где-то  надежду.  

Берёшь   в  руку  нежно  губительный шприц…
И  снова  нирвана!  Ты падаешь  ниц

ту  в ночь,  что   обильная  тьмой   чёрных  птиц.

Пейзаж  тот  же  самый  повсюду.

И  видишь,  как  будто  ты  ныне  в  раю,

что  снова  явился  по  душу  твою.

Блаженство,  которое  ждёт  разный  люд,

и  ждать  ещё  долго  он  будет.     .

Подумай,  что  стоит  твой  отныне  твой  век,

коль  стал  ты  с  какой-то  иглою  в  родстве,

во  тьме   видишь  солнечный  ласковый  свет,

где  карканье  только  воронье.

Ты  скоро  проснёшься  и  будешь  опять

на  новую  дозу  нирваны  искать

средства,  чтоб  себя  полубогом  считать,

ширнувшись, под кайфом,  спросонья.

Задумайся  в  эту минуту  о  том,

кто  ждёт,  разлученный с  тобой  наркосном,
который  так  долго  мечтает  о  том,

чтоб  ты  стал  здоров  наконец-то;

кто  плачет  и  злится  над  телом  твоим

в  то  время  как  сам  ты  лежишь,  недвижим,

пленённый  иглою  и  кайфом  своим,

о  чём  и  не  мыслил  ты  в  детстве