Питер. Величественно - колонаден. Отточен, академичен, днем – богемен, ночью – маргинален. Город с разбитыми мостами влюбил в себя сразу. Его ослепительная внешность порабощает, а лоск – сводит с ума. Как все платиновые красавицы, Питер оказался ледяным насквозь. Внутренний холод оказался слишком жестоким для южанина. Когда я жил в Северной Пальмире, у меня было ощущение, что мною забавляются, как преданной собачкой, и тяготятся, как назойливым поклонником. Питер стал моим шрамом.

Киев. Все отпущенное мне время на земле я буду вспоминать этот город с улыбкой и любовью. Мой родной, европейский, гордый и ласковый Киев! По-столичному размашист и по-душевному уютен. Хрещатик, подол, Андреевский, ботанический сад… Я бы бродил тобою вечно, город Булгакова, улыбчивых и гордых украинцев… Киев стал моим бальзамом.

Лейпциг. Город-диван. Скучный, но невообразимо удобный! Я прощаю тебе скуку, Лейпциг, только за твои трамвайчики. Так умилительно старенькие снаружи, и так жестко технологичные внутри. Здесь перестаешь думать, и иногда именно это кажется воплощением счастья. Тягучий, но невыразимо приятный! Лейпциг стал моим сплином.

Мариуполь. Каждый раз, когда я выхожу на улицу, я будто бы обнимаю нелюбимую женщину. Постылый дом. Невозгоревшийся очаг. Я тебя терплю, ненавистный, только за друзей и любимую женщину. Прокуренный, прогнивший, просыпавшийся старикашка. Скряга, тупоумный жлоб и претенциозное ничтожество! Мариуполь стал моим позором.

Львов. Какой же ты темный, мой собрат по настроению! Покатые мостовые, узкие улочки, и гордое дыхание веков. Культура нации и национальная культура. Впечатляющее небо и настоящая зима. Отсюда слышно ворчание Карпат. Из последних сил, Львов, я не уступаю тебе место в душе, занятое Киевом. Львов стал моей музой…